Возвращение из будущего


В нынешнем году исполнится сто лет со дня рождения замечательного польского писателя и философа Станислава Лема, а 27 марта исполнилось 15 лет после его смерти. В произведениях Лема можно найти множество интереснейших научно-фантастических идей и прогнозов.


Отношение Станислава Лема к собственным идеям менялось со временем. Эволюция взглядов показалась мне удивительной для писателя-фантаста и философа. В книге «Молох», опубликованной в конце девяностых, Лем пишет: «Однако же трактовать даже полностью сбывшиеся прогнозы как часть прогностических исследований не следует, ибо они были родом из беллетристики… Возможно, будет так, как описано в романе, а возможно – совсем иначе, потому что как одно, так и другое беллетристам позволено».


И далее: «Однако как-то так получилось, что мои прогнозы, фантазии родом из science fiction (...) начали понемногу осуществляться».


И наконец: «Перестал писать, когда заметил, что то, к чему я с легкостью относился как к фантазии, проявилось в реальности, конечно… Я решил, что нужно сдержать себя, ибо еще додумаюсь до чего-нибудь такого, что мне уже совершенно не будет нравиться». Ни тогда, ни позднее Лем не задал вопрос, на который, безусловно, дал бы ответ и тем самым разрешил для себя (и коллег по цеху фантастики) дилемму: надо ли писать о том, как представляешь себе будущее, или, не будучи способен гарантировать правильность предсказания, лучше им вовсе не заниматься?


Советский писатель-фантаст и изобретатель Генрих Альтов писал в середине семидесятых: «Футурология менее способна к реальному предвидению будущего, чем научная фантастика. Причина проста – футурологи экстраполируют уже имеющиеся тенденции и потому ошибаются, поскольку тенденции имеют свойство прерываться в результате возникающих качественных скачков. Фантасты же, зная о тенденциях, предвидят именно качественные скачки в развитии и потому чаще футурологов оказываются правы». Фантасты умеют предвидеть качественные скачки – в этом их сила по сравнению с сугубо научным подходом к предсказанию будущего. В этом была, кстати, сила и Лема, от которой он отказался единственно по той причине, что сила эта, на его взгляд, оказалась слишком велика!


В шестидесятые-семидесятые годы иной, нежели сейчас, была пропорция между строго научной фантастикой (hard science fiction), фантастикой квазинаучной (soft science fiction) и вовсе ненаучной (fantasy). HSF имела гораздо больший вес, как, впрочем, в сознании обывателя (в том числе и читателя фантастики) больший вес имела сама наука. Времена, однако, менялись. Менялось отношение общества (в том числе, на Западе) к науке, в фантастике все больше «правило бал» направление fantasy. Из чего не следовало, конечно, что новые научно-фантастические идеи перестали появляться на книжных и журнальных страницах, но выделить их на изменившемся общефантастическом фоне становилось все труднее.


Понятен скептицизм Лема по отношению к литературе научных прогнозов, которой он сам отдал десятки лет жизни. Другое дело, что согласиться с этим выводом нельзя, не подписывая тем самым «футурологической фантастике» смертный приговор. Десятки научно-фантастических идей, придуманных Лемом, интересны именно потому, что являются КАЧЕСТВЕННО НОВЫМИ структурами в области «фантастической футурологии». Идеи, продолжающие в будущее уже существующие тенденции в науке и технике, в большинстве своем не выживают, они не прогностичны, поскольку тенденции «ломаются», не достигая своих логических пределов, и возникают новые тенденции. Их-то и способен предвидеть писатель-фантаст. Они-то и выживают, и становятся, в конце концов, реальными открытиями и изобретениями.


Фантастических идей, не являющихся качественно новыми сущностями, великое множество. Они создают поле неосуществленных проектов, предсказаний. Не так уж много в фантастике авторов, которые достаточно эрудированны и, главное, раскованы в своем воображении.


Ко всему прочему, необходимость тщательного – доступного читателю! – «прописывания» качественно новых идей часто вредит художественной стороне произведения. Классический в этом смысле пример: романы Олафа Стэплдона «Последние и первые люди» (1931) и «Создатель звезд» (1937). В этих двух небольших по объему произведениях содержится столько принципиально новых идей, что до сих пор фантасты черпают из них свое вдохновение. Между тем, художественные достоинства произведений Стэплдона близки к нулю.


Нередки случаи, когда в конце жизни мыслитель приходит к выводу, что его идеи были не так хороши, какими представлялись ранее. Странно все же, что писатель такого масштаба, как Станислав Лем, о собственных идеях пренебрежительно писал, что они «родом из беллетристики», и потому не следует относиться к ним слишком серьезно. Слишком – может, и не надо. Но серьезно – без всякого сомнения. Писатели-мыслители, такие, как Верн, Уэллс, Лем, Кларк, Альтов, Ефремов, Стэплдон, Стругацкте способны предвидеть будущее лучше, чем футурологи. Как им это удается – тема для другого разговора.